15 марта отметил день рождения наш знаменитый земляк Валерий Владимирович Лепахин — учёный-филолог с европейским именем. Он доктор филологических наук, профессор, член Союза писателей РФ, автор более 20 научных и художественных книг, сотен статей. Валерий Владимирович постоянно живёт в Венгрии, много лет преподавал русскую словесность в университете города Сегед. К 80-летию учёного, которое он отметил в 2025 году, в научном журнале «Диакрисис» Сретенской духовной академии (г. Москва) было опубликовано его интервью. С согласия Валерия Владимировича и с разрешения редакции журнала мы выбрали из интервью моменты, связанные с детством, юностью ученого, которые прошли в Кольчугинском районе, и сделали из них отдельное повествование. Оно ведётся от первого лица. Его мы и предлагаем вашему вниманию; здесь вы узнаете много нового об этом удивительном человеке.

Я родился в 1945 году еще до конца войны, в марте. По рассказам бабушки знаю, что это было во многих отношениях полуголодное детство. Жили мы в селе Ильинском. Наверное, многие уже и не знают или забыли такое слово, как «тошнотики». Это чаще всего оладушки из гнилой или мёрзлой картошки, в них добавляли укроп или свекольную ботву. Но тошнотворный запах оставался. Отсюда и название. Я этого не помню, знаю лишь по рассказам бабушки.
В первый класс пошёл в селе Ильинском, это Кольчугинский район Владимирской области. В центре села на взгорке возвышался огромный храм, шестипрестольный. Снесли эту церковь на моих глазах во время хрущевских гонений. Сначала колокольню, а через несколько лет и храм. Мне было лет пять-шесть.

Село Ильинское. Колокольня. Приблизительно 1950 г.

А в семь я стал школьником. Сельская школа — это четыре класса, один учитель, одна комната. И все четыре класса (по 2–3 человека в классе) сидят в этой единственной зале. Учительница дает задание четвероклассникам, потом ученикам второго и третьего класса и начинает заниматься с первоклашками. Такая вот начальная школа. Когда я рассказывал, мне не верили. Но вот недавно поведал кому-то, и меня поддержали: «У нас тоже, у нас тоже так было!»
Первые полгода я ходил в школу в Ильинском, а потом маму перевели в другое село, она взяла меня с собой, и я уже учился у неё. Точно так же: одна комната, четыре класса, одна учительница — мама. Перегородка не до потолка, и за перегородкой мы с мамой жили. Такая изба, которая одновременно служила и школой, и жильём для учителя. Закончив первый класс у мамы, во второй я пошёл уже в городе Кольчугине. Это 6‑я школа, которую я с благодарностью вспоминаю. В те годы практиковалось обязательное семилетнее образование. То есть те, кто родился в 1945 году, учились ещё в обязательной семилетке, а для родившихся в 1946 году обязательной стала восьмилетка. Кстати, чтобы закончить школу, надо было сдавать выпускные экзамены. Добавлю, что этот мой 1945‑й год рождения — особенный. Ведь когда я заканчивал четвёртый класс, считалось обязательным четырёхлетнее образование, и я в конце учебного года писал какой-то письменный экзамен, после чего можно было идти работать. Помню своего дядю, который после четвертого класса начал работать в колхозе помощником тракториста.

С мамой Валентиной Васильевной

Закончив семь классов, я поступил в техникум по обработке цветных металлов давлением. Там за четыре года я заканчивал десятилетку и одновременно получал техническое образование.
По распределению я год проработал на заводе под Екатеринбургом в городе Ревде, а потом вернулся и поступил в пединститут на факультет иностранных языков во Владимире. Моя первая и любимая специальность — это французский и немецкий языки. Когда я учился в техникуме, то убедился, что техника — скажем так, не моё призвание. У меня были пятёрки по литературе, по русскому языку, по истории и четвёрки (изредка тройки) по разным специальным предметам. Помню только пятёрку по сопромату, который считается сложным предметом. Проучился на «инъязе» я недолго — взяли в армию с первого курса. Попал в Новосибирск.
Перед призывом я перенёс тяжелое инфекционное заболевание, и, помнится, медицинская комиссия решала, куда меня направить. По разнарядке оставался Северный флот или стройбат. Решили: «какие подводники могут быть после такой болезни? Давайте направим его в стройбат». Тем более, сказали, «он техникум кончил, в стройбате точно пригодится». Я прослужил три с лишним года, потому что взяли меня в сентябре, а демобилизовали в декабре. Получается больше трех лет. Многие говорят, что, мол, армия — это опыт и все такое. Согласен, да. Но мне хватило несколько месяцев, чтобы усвоить нехитрую стройбатовскую науку и с закрытыми глазами разбирать и собирать «Калаш». А так три года с 19‑ти до 22‑х лет я служил Родине в качестве штукатура и маляра, каменщика и даже художника, нормировщика и «машинистки». Мы строили и под землёй, и над землёй. На земле генералам квартиры, под землей разные секретные объекты…
Можно сказать, что был момент, после которого я уже сознательно стал ходить в церковь, начал воцерковляться. Это было уже в Венгрии. На дворе стоял 1981 год. Я получил письмо от мамы, что мой дед (её отец) умер. А я рос с дедом. Отца посадили, когда я был ещё младенцем.
Вернулся он, и они с мамой уже не сошлись. Дед заменил мне отца.
Иду я по мосту через Тиссу и плачу тайком. Вдруг навстречу добрый знакомый. Я ему рассказал о деде. Он (евангелист, кстати) потащил меня к себе в село, познакомил с сербским священником, тот открыл храм, отслужил панихиду, я поставил свечи. И начал ходить в церковь.
Но если вернуться в детство, то можно сказать, что я родился под иконами. Поскольку всю жизнь я занимаюсь иконописью, мне очень дорого это сказать. В доме всегда был, сколько я себя помню, красный угол, всегда радовали глаз иконы и горящая перед ними лампадочка. Когда мы жили уже в Кольчугине, у нас при входе направо в красном углу стояли образа. В разгар хрущёвских гонений на Церковь соседи не могли удержаться и говорили моему деду: «Василий Василич, ты что, не знаешь, что за это сейчас можно поплатиться?» Он отвечал: «Иконы у меня всегда были и будут». Дед во время войны в Манчжурии служил на бронепоезде, потерял правую руку, и крестился левой. Вот ему скажут: «Убери иконы, Василий Василич!» А он левой рукой перекрестится: «Господи, помилуй!». В каком-то рассказе я это описал.
Мама была учительницей. В те годы верующую учительницу уволили бы с работы. Маме несколько раз предлагали вступить в партию, однако она сумела каким-то образом избежать этой чести.
Ее часто переводили из одной школы в другую, и она жила там при школе, приезжала только на воскресенье и то не каждую неделю.
Суббота тогда была рабочим днем. Так что я рос под кровом и покровом бабушки и дедушки до семи лет, и они учили меня первым молитвам. Вечером мы ложились спать, бабушка шёпотом читала со мной «Отче наш» и «Богородице Дево, радуйся». Я не понимал смысл слов, но мне нравилось само их звучание, незнакомое, таинственное. Церковнославянский стал первым в моей жизни иностранным языком, который я не понимал, но чувствовал родным, а осмысление его приходило со временем. Теперь же он для меня роднее родного. Не могу молиться на русском, только на удивительном и духовно чистом церковнославянском.
Крестили меня в младенчестве, наверное, тогда же и причастили в церкви села Давыдовского Кольчугинского района. Храм не закрывался, он и сейчас действует, в последнее время его прекрасно отреставрировали. Меня в нём крестили, бабушка говорила, в 1947 или в 1948 году. Как я говорил, мама работала в школе, а в то время за крещение ребенка тоже могли уволить с работы, поэтому меня крестили тайно. Кстати, потом, в этой церкви, в Давыдовском, я крестил своих детей — Марину и Петра. Так что этот храм мне особенно дорог. Это храм XVIII века. Не такой древний, как во Владимире с его соборами XII–XIII века, но намоленный.
Бабушка меня брала в церковь, именно в Давыдовское, потому что в Ильинском церковь давно закрыли. Вспоминается, что на службе стояли одни старушки. Сколько мне было лет? Может быть, пять или шесть, потому что в семь меня уже увезли из Ильинского. Помню лес старушечьих накрахмаленных юбок. Я доставал им до пояса. А бабушки не было рядом, потому что она пела в церковном хоре. И вот я стою посреди чужих старушек. Бабушка просила прихожанок: «Приглядите за Лерочкой» (меня дома Лерочкой называли). И так я службу выстаивал. И интересно, и необычно, и скучновато было, конечно, но с другой стороны — красивое пение, выпускали на улицу подышать свежим воздухом, посидеть на лавочке, когда ноги начинали дрожать от усталости. Бабушка и водила меня к Причастию.
А потом мы переехали в Кольчугино. Не помню, в каком классе принимали тогда в пионеры, вот приняли и меня. По-другому нельзя было. Как это — мать учительница, а ты не пионер? Представить себе такое невозможно. Ну, и мама сказала бабушке: «Всё, в церковь его больше с собой не бери. Иначе я лишусь работы, а я больше ничего не умею». Она была учительницей начальных классов.
Мы с друзьями часто ездили в Ильинское из Кольчугина на велосипедах. И у Александры Фёдоровны (не помню фамилию) — её дом стоял около Ильинской церкви — на чердаке я нашел бесхозное Евангелие с параллельным текстом на русском и на церковнославянском.
Лет двенадцать мне стукнуло. Я начал читать, оно произвело на меня огромное впечатление. Только я понимал все наоборот — вот это я знаю, вот это мне знакомо, вот это помню по другим книгам. И у меня складывалось такое чувство, что я почти всё знаю, что Евангелие позаимствовало многое (идеи, слова, изречения) из книг, которые я уже читал (а читал я тогда взахлёб всё подряд). Например, читал и подчеркивал: вот это Лебедев-Кумач, это тоже какой-то советский писатель сказал и т.д. И до сих пор цело у меня это моё первое в жизни Евангелие. Потом, когда я собирался переезжать в Венгрию, я случайно купил полную Библию на церковнославянском.
Один мой коллега, когда я работал редактором университетской многотиражки, предложил: не хочешь ли «евангелие» Толстого, отдельное издание. С одной стороны, мне предлагают Библию, с другой — «евангелие» Толстого. И то, и другое за 15 рублей.
Недолго я тогда колебался. Открываю Библию, а там написано: «Даръ Святейшаго Сѵнода воспитаннику Владимирской духовной семинарiи… Имя, дата — 13 октября 1907 года». Я вцепился в Священное Писание, подумав: «Читайте своего Толстого сами!» И мне как-то удалось перевезти книгу в Венгрию, и она у меня на почётном месте. В одном из рассказов я описал эту мою первую Библию подробно.

Материал подготовил Валерий Дворников

(«Диакрисис» с греч. яз. означает «разъединение, разобщение, различение»).