Друзья! В преддверии Дня металлурга мы предлагаем вам замечательный материал Игоря Кашина. В его основе – история написания стихотворения о кольчугинских металлургах. Атмосфера советской эпохи, неповторимая кашинская ирония, знакомые многим участники событий – вы получите огромное удовольствие от чтения!     

Приближающийся День металлурга побудил меня вспомнить историю написания одного стихотворения. Вспомнилось, правда, гораздо больше, чем та история. И в попытке рассказать о воскрешённых в памяти событиях многолетней давности, я могу, наверное, что-то напутать, но сути, надеюсь, не искажу.

Интервью со старшим аппаратчиком

Из второго цеха, да и вообще из завода имени Орджоникидзе, тогда уже называвшегося «Кольчугцветметом», я ушёл в июле 1997 года. И взялся работать газетным корреспондентом: сначала в «Голосе кольчугинца», а где-то с середины 1999-го – в «Кольчугинских вестях». В том же, если не ошибаюсь, году встретил Сергея Давыдова. Не то чтобы раньше я его не встречал после своего ухода из цеха, но тут вот встретились и разговорились. Тогда он, возможно, уже работал сменным мастером, но я-то знал его как старшего аппаратчика 1000-тонного пресса. Стоит сказать и о том, что в заводской рабочей среде при общении людей одного поколения не принято было употреблять полные имена и отчества…
Короче, встречаю Серёгу Давыдова: «Привет, старшой». – «Здорово, член-корреспондент». – «Как там в цеху-то?» – «Да полная безнадёга». – «Может, дашь интервью для газеты?» – «Может, и дам».
В общем, беседа состоялась – и вскоре в газете вышел материал с элементами интервью, который я так и назвал: «Полная безнадёга».
Завод в те времена неуклонно двигался к гибели. И хотя то, что называют «точкой невозврата», ещё не было пройдено, – всё стремилось к тому. Отсюда и полная безнадёга. Правда, её причины в том материале я до конца так и не раскрыл, поскольку не решился на критику в адрес руководства завода. Во-первых, потому, что не хотел подставлять Серёгу Давыдова. Во-вторых, ничего такого в печать всё равно бы не пропустили: газета «Кольчугинские вести», хоть и старалась выглядеть оппозиционной, всё-таки избегала критики в ту далеко не безопасную сторону. В-третьих, не было особой необходимости раскрывать эти заводские секреты Полишинеля: все и так понимали, что происходит и кто есть кто.
Однако пора уж возвратить свои воспоминания в то весёлое время, когда жива была социальная справедливость, а начавшаяся перестройка сулила ей ещё более крепкое здоровье, наполняя наши доверчивые сердца благостными надеждами.
Итак, вернусь сначала в 1985 год, затем в 1988-й.

Ударно и весело

Не знаю, насколько актуальным было во второй половине 80-х звание «Ударник коммунистического труда», но, не сомневаюсь в том, что лучшими ударниками на заводе имени Орджоникидзе были прессовщики цеха №2, хотя и не припомню среди них никого из удостоенных этого звания.
Тогда в прессовом отделе работали четыре смены по непрерывному графику. В смене, руководимой сменным мастером, – четыре бригады прессовщиков (по одной на каждый пресс) и ещё одна бригада, куда входили резчики, правильщики, крановщики и стропальщики, трудилась на так называемой обработке отпрессованных труб и прутков. Свои задачи в ходе производственного процесса своевременно и профессионально выполняли контролёры ОТК, токаря и слесаря инструментальной мастерской, дежурные слесаря-ремонтники и электрики… Но далее речь пойдёт только о прессовщиках, как главных участниках этого процесса. Их работа исчислялась и оценивалась в ударах. Поэтому выражение «ударный труд» имеет для прессовщика двоякий смысл. Один удар соответствовал одной прессовке. То есть: выкатили нагретую до красна болванку (слиток цилиндрической формы) из печки, доставили к прессу, пропустили через него, получив на выходе либо трубу, либо пруток «в концах» или смотанный в бухту, – вот вам и удар. Их количество было нормировано и зависело от марки прессуемого сплава, длины слитка, размера матрицы и других факторов. Помнится, был период, когда, отказавшись от ударов, норму стали исчислять в тоннах, но вскоре вернулись к прежнему исчислению. Максимум ударов выдавал 1000-тонный пресс: бывало, что и 400 за смену.
Следует, пожалуй, уточнить, что в прессовом отделе второго цеха было всё-таки не четыре, а пять гидравлических прессов. Высокое давление им обеспечивала находящаяся рядом насосно-аккумуляторная станция. Правда, пятый пресс стоял, что называется, особняком. Он был вертикальный, 600-тонный, оснащённый индукционной печью. Обслуживал его один прессовщик. А бригады работали на более мощных горизонтальных прессах, болванки для которых нагревали в газовых печах, выложенных огнеупорным кирпичом. Возле каждого пресса возвышался цилиндрический бак – источник низкого давления для предварительного хода плунжера. Правильное название бака – виндкессель. Но мне больше нравилось неправильное – «бочка».
Из четырёх горизонтальных прессов два были прутковые: 2000-тонный (в просторечии – «двушка») и 1000-тонный, – и два трубные: 2800-тонный (его называли «большой») и 1500-тонный («полуторка»). Трубные пресса могли производить и трубы, и прутки. Прутковые – только прутки.
Из «горячих» профессий на заводе труд прессовщиков второго цеха был самым интенсивным и энергозатратным, а стало быть, и самым тяжёлым. Литейщики, к примеру, в столь напряжённом ритме никогда не работали, хотя их заработок в среднем был повыше, чем у прессовщиков. Особенно резво шёл процесс на 1000-тонном прессе, отчего за ним закрепилось название «бешеный пресс».
Помнится, трудовую терапию во втором цеху проходили «узники» местного ЛТП, среди которых было немало товарищей с уголовным прошлым. Как-то разговорился с одним из них. «Удивляюсь я вам, прессовщикам, – сказал элтэпэшник. – Ладно мы люди подневольные. Но вы-то что забыли в этом аду? Ломите на износ, как проклятые, а ведь зарплата так себе: чуть выше среднего». – «Зато, – возразил я ему, – отработаешь десять «горячих» лет – и пенсию тебе на десять лет раньше дадут». А в ответ услышал: «Да лучше десять лет отсидеть, чем у вас десять лет отработать».
Сказано это было едва ли не на полном серьёзе, но воспринималось со смехом. Прессовщиков в те далёкие годы мало что могло огорчить. Работа на прессе во второй половине 80-х вспоминается мне как физически изматывающая, но эмоционально весёлая. И это было не только моё ощущение: в смене Владимира Ивановича Толкачёва, где я тогда работал, весёлая атмосфера преобладала. Особенно на 1000-тонном прессе, который я здесь ещё не раз упомяну.

Составы бригад и «чёрные выходные»

В составе прессовой бригады трудились старший аппаратчик (или, проще говоря, старшой), младший аппаратчик (младшой), шайбист, концевой, нагревальщик и загрузчик. Два последних из названных обслуживали нагревательную печь, обеспечивая её «болваночную» связь с прессом. Правда, такой состав не был универсальным. Каждый пресс в этом смысле имел свои особенности. К примеру, на «большом» и на 2000-тонном печь обслуживали три прессовщика, а на 1000-тонном было два концевых. Конечно, «привязка» прессовщика к своему месту на прессе не являлась абсолютной, поскольку принцип взаимозаменяемости был важен для каждой бригады, да и для всей смены. К тому же и на других прессах приходилось работать, когда свой останавливали на ремонт.
Отпуск прессовщика длился 42 календарных дня. Поэтому в первой половине каждого месяца, когда одни уже ушли в отпуск, а другие ещё не вернулись, возникала проблема нехватки кадров. И хотя в начале каждого месяца какой-то из прессов, как правило, сдавали в ремонт, высвобождая при этом часть бригады для работы на других прессах или на обработке, кадровая проблема тем самым до конца не решалась. Всё это могло негативно сказаться на выполнении производственного плана. Поэтому периодически возникающую нехватку кадров начальство восполняло и за счёт привлечения элтэпэшников, и за счёт самих прессовщиков, навязывая им так называемую отработку. График отработок, или «чёрных выходных» составлялся на год и вывешивался в прессовом отделе цеха на общее обозрение. Таким образом, каждый прессовщик раз примерно в два месяца должен был отработать лишнюю смену.
Такая практика была напрямую связана с «чёрными субботами», которые распространились на всей территории СССР в связи с переходом с шестидневной рабочей недели на пятидневную. С двумя выходными – суббота и воскресенье. Суть заключалась в том, что советский закон запрещал устанавливать рабочий день продолжительностью более чем 8 часов. И в то же время (с 1971 года) была установлена 41-часовая рабочая неделя. А рабочая пятидневка, как вы понимаете, давала лишь 40 часов в неделю: 8х5=40. То есть один час оставался неотработанным. И, следовательно, каждые восемь недель труженик пятидневки накапливал восемь неотработанных часов, которые и приходилось отрабатывать в какую-то из суббот, которую и назвали «чёрной».
Но одно дело – пятидневщики, а другое – непрерывщики. То есть на тех, кто работал по непрерывному графику, правило 41-го часа не распространялось. А на нашем заводе взяли да и распространили. Причём, насколько мне известно, не на всех непрерывщиков, а лишь на тех, кто трудился в прессовом отделе второго цеха. Даже подозреваю, что в этом смысле они оказались единственными не только на заводе, но и во всём Советском Союзе. Единственными, кого подвергли такой дискриминации.

Единственные в СССР

Каждая из четырёх смен прессового отдела работала в следующей последовательности: четыре утренние смены – выходной – четыре вечерние – выходной – четыре ночные – выходной… И так до бесконечности. Утренняя и вечерняя смены – по 8 часов. Ночная – 7. Отработать же «чёрный выходной» можно было двумя путями: в чужой смене или в своей. Но выходить в чужую смену приходилось в свой выходной, поэтому прессовщики предпочитали отработку в своей смене. Благо возможность такая была, когда бригада трудилась не в полном составе и прессуемый «товар» не требовал ускоренных темпов работы. Это называлось «работать без человека». В таких случаях двое «впрягались» за троих или даже один за двоих. Крутиться при этом, конечно, приходилось, как заводному, но лучше уж так, чем выходить в чужую смену в свой выходной день.
Когда в июле 1985 года я устроился прессовщиком во второй цех, отработка «чёрных выходных» там давно превратилась в традицию. Людям просто заморочили голову, внушив, что эта противозаконная обязаловка вполне законна. «Уж лет пятнадцать, как отрабатываем, – говорили мне опытные прессовщики. – Ругаемся, но отрабатываем». Ну и что тут поделаешь? Не попрёшь же в одиночку против укоренившейся, как сорняк, традиции. А организовать коллективный протест ради искоренения сорняка никто не решался. Так что пришлось и мне наряду со всеми покорно отдавать дань тем злополучным отработкам, пока их наконец не отменили. Незадолго до развала СССР. И отменили их вовсе не потому, что у начальства совесть проснулась, а потому, что к тому времени уже дали о себе знать кризисные явления в сфере производства и экономический выигрыш от тех отработок свёлся к нулю, если не к проигрышу.
Сейчас история с «чёрными выходным» воспринимается как абсурдная. Да и тогда тот абсурд чувствовался. И обязанность подчиняться ему омрачала, конечно, жизнерадостную атмосферу в прессовом отделе. Омрачала, но не сильно. Это было время социального оптимизма. И такое чувство, как уверенность в завтрашнем дне, можно сказать, зашкаливало. Его, как это ни странно, подкрепляли даже те злосчастные отработки. Ведь если тебя вынуждают отрабатывать лишнюю смену, значит труд твой настолько востребован, что без работы, за которую ещё и неплохо платят, ты не останешься. Казалось, что так будет всегда. Но вдруг откуда ни возьмись явился дикий капитализм и подмял под себя весь наш оптимизм и всю нашу уверенность. Правда, всё это будет потом. А сейчас у нас, представьте себе, всего лишь начало второй половины 80-х.

Комсомольцы на 1000-тонном

Прессовщиком во второй цех завода имени Орджоникидзе я устроился, отслужив армию. В июле 1985 года. И через пару месяцев попал «на шайбу» 1000-тонного пресса. Его бригада была тогда комсомольско-молодёжной и самой передовой в смене В.И. Толкачёва.
Старшим аппаратчиком, то есть, по сути, бригадиром на 1000-тонном работал уже упомянутый мною Серёга Давыдов. Младшим аппаратчиком 1000-тонного был Коля Власов. В конце 80-х его переведут в другую смену, повысив до старшего аппаратчика того же пресса. Будущий младшой, а затем и старшой 1000-тонного – Саня Ехенов – работал тогда «на концах» вместе с будущим нагревальщиком Саней Прокофьевым. А нагревальщиком, или проще говоря, кочегаром в 1985-м и далее, насколько я помню, до 1987-го трудился Анатолий Фёдорович Титов. Его звали Фёдрыч. Тот ещё был комсомолец. Набежало ему тогда лет 48, то есть два года оставалось до пенсии по меркам «горячего» стажа.
Наличие Фёдрыча в составе комсомольско-молодёжной бригады выглядело немного комично, но объяснялось тем, что тому составу процентов, если не ошибаюсь, на 30 разрешалось не соответствовать своему названию. В тот же разрешенный процент входил и Серёга Давыдов, вышедший в 1985 году из комсомольского возраста.
Ещё один Серёга носил фамилию Ананьев и прозвище Каныч, что не имело отношения к его отчеству, но звучало весьма уважительно. Каныча я помню как самого жизнерадостного члена бригады 1000-тонного пресса. Его место было на загрузке печи, но при необходимости он мог сработать и за нагревальщика, и за младшого, и за старшого.
Труд прессовщиков, как, впрочем, и многих других пролетариев производства, был тогда настолько востребован, что ежегодные коммунистические субботники, приуроченные к дню рождения Ленина, они отрабатывали на рабочих местах. Считалось, видимо, расточительным привлекать их во время субботника к уборке и благоустройству территорий. Причём комсомольцам навязали даже два субботника. Второй, дополнительный так и назывался: комсомольский. Отрабатывать субботник прессовщикам приходилось так же, как и «чёрный выходной», но в отличие от него это была, как вы понимаете, бесплатная отработка, хотя уже то хорошо, что длилась она полсмены, то есть в два раза меньше, чем в случае с «чёрным выходным». Поэтому при работе на прессе «без человека» двое, «впрягшись» за троих, отрабатывали свой субботник в течение одной смены.
Три года я проработал шайбистом в той замечательной бригаде, пока меня не перевели на 2000-тонный пресс младшим аппаратчиком. Через ту же бригаду прошли и такие ребята, как Володя Ашмарин, Саша Кузнецов, Володя Ковальский, Толя Денисов… Но всё это было несколько позже.

Двойственность и справедливость

Как тут не вспомнить песню советских времён, где были такие слова:

Идут хозяева Земли:
Идёт рабочий класс.

Такой подавалась идеологически выстроенная картина мира, не очень-то, мягко говоря, соответствующая действительности. Представители рабочего класса могли, конечно, быть хозяевами кого-то или чего-то, но не Земли же. А уж над ними хозяев было, хоть отбавляй. Что ни начальник, то и хозяин. И многолетняя история с отработкой «чёрных выходных» в прессовом отделе второго цеха – лишь одно из проявлений начальствующего произвола.
Те подлинные хозяева выдвигали рабочий класс в авангард строителей коммунизма, используя тот авангард по своему усмотрению, далеко не всегда считаясь с его интересами. И в этом «далеко не всегда» несложно разглядеть двойственность отношения к «людям труда» со стороны управленческих кадров. С одной стороны (назовём её идеолого-пропагандистской) рабочий класс и в целом, и в лице отдельных его представителей постоянно восхваляли, воспевали, награждали, в чём виделась не только идеологическая, но и экономическая целесообразность. Советское государство всегда заботилось о поддержании и развитии своего индустриального потенциала, а стало быть, и о том, чтобы подтолкнуть молодёжь к выбору рабочих профессии. Другая сторона той же, по сути, медали отражала стремление директоров предприятий к выполнению (а лучше – к перевыполнению) производственного плана и, как следствие, к победе в отраслевом соцсоревновании. Побеждать же стремились всеми возможными средствами, не гнушаясь иногда и тем, что я назвал начальствующим произволом. О «чёрных выходных» в этой связи уже достаточно сказано, но, наверное, нелишним будет упомянуть и о наказаниях за брак на примере всё того же прессового отдела второго цеха.
Система оплаты труда прессовщиков была сдельно-премиальной. Выполнение производственного плана для них сводилась к выполнению нормы, с которой они, как правило, справлялись. А допущенный брак ставил выполнение под угрозу – и за это наказывали рублём, лишая виновника части премии, что, казалось бы, вполне справедливо. Но это теоретически, а на практике справедливость торжествовала далеко не всегда, поскольку далеко не всегда в допущенном браке был виноват прессовщик. В таких случаях его просто назначали виновным со всеми вытекающими последствиями. Надо же было кого-то наказать за брак. Истинного же виновника при этом не трогали, потому что должность, которую он занимал, была повыше, чем у прессовщика, а порой и значительно выше. И самое удивительное то, что, столкнувшись со столь откровенной подлостью, прессовщики почти всегда соглашались с участью без вины виноватых, полагая (и не безосновательно), что находятся в условиях, когда качать права себе дороже. Прессовщик по опыту знал, что, даже если он добьётся справедливости и тем самым избежит наказания за не им допущенный брак, ему этого не простят. То есть в дальнейшем всё равно накажут, да ещё и построже, подловив, к примеру, на том, что он снял каску с головы, находясь в цеху, а стало быть, нарушил тем самым технику безопасности. И тут уже никому ничего не докажешь. Вот и приходилось выбирать: либо сейчас согласиться с тем, чтобы за приписанный тебе брак у тебя отняли 25% твоей честно заработанной премии, либо потом у тебя отнимут, но уже 50%, а то и все 100%, дабы впредь тебе неповадно было права качать и справедливости добиваться.
И всё же советская идеология не давала возобладать несправедливой части двойственного отношения к рабочему классу, над справедливой частью. В те времена, как я уже отмечал, была жива справедливость высшего порядка, которую ещё называют социальной справедливостью. И выражалась она, прежде всего, в соотношении зарплат. Так, зарплата прессовщика была вполне сопоставима с зарплатой инженерно-технического работника, а порой и превосходила её. Начальник цеха получал, конечно, побольше, но не более чем в два раза. А директор завода не более чем в четыре. Правда, я не могу поручиться за точность приведённых цифр, поскольку не имею точных данных о соотношении зарплат. Но если и ошибаюсь, то ненамного. А уж во что превратили это соотношение в постсоветский период, не мне вам рассказывать.

Гаврила на прессу работал…

Вспоминается ночная смена 1988 года. Месяц вряд ли припомню, но дело было осенью. К тому времени меня уже перевели на «двушку», но она была, видимо, в ремонте, и я работал в составе своей теперь уже бывшей, но от этого не менее родной бригады 1000-тонного пресса. Таскал концы в паре с Саней Ехеновым. Рычагами старшого управлял Серёга Давыдов. Рычагами младшого – ещё не переведённый в другую смену Коля Власов. На шайбе крутился Саша Кузнецов. Кочегарил на печке и выкатывал из неё разогретые болванки Саня Прокофьев. А Серёга Ананьев (он же – Каныч) загружал печку, а также толкал и прокатывал загруженные болванки по её рельсам, орудуя клюшкой через печные окна.
Незадолго до выхода в смену показали по телевизору гайдаевскую кинокомедию «12 стульев». Все посмотрели её, пожалуй, раз в десятый, но впечатлились настолько, что со смехом напоминали друг другу те или иные фрагменты фильма, что, впрочем, никак не замедляло работу, лишь придавало ей дополнительную весёлость. Производственный шум вынуждает к общению при помощи жестов. Но вы попробуйте жестами пересказывать эпизоды фильма, как это делали, к примеру, Ехенов и Каныч. При этом они ещё и трудились, не снижая темпа.
Вряд ли существуют слова, способные воссоздать картину и дать почувствовать специфический колорит столь скоростного, физически изматывающего, но безупречно слаженного процесса. И всё же попробую выразить невыразимое. Хотя бы в части работы концевых.
Итак, прутки на 1000-тонном, если не мотали в бухту, то обычно прессовали в двухочковую матрицу, а иногда и в трёхочковую. Профиль чаще был круглым, реже шестигранным, но могли быть и квадраты, и полосы, и уголки, и другие фигурные профили. Раскалённые до красна и мягкости, только что отпрессованные и отделённые от пресс-остатка латунные или бронзовые прутки, называемые также концами, концевой хватал специальными клещами и волоком тащил к стеллажу. Площадка стеллажа, где остывали и отвердевали концы, имела небольшой уклон и делилась на две половины, между которыми ритмично разевала клювовидную пасть электромеханическая тяпка, куда толкали ещё горячие и не потерявшие мягкость прутки, членя их на части согласно заказу по длине. Прикреплённый к матрицедержателю жёлоб и прочие плоскости, по которым волокли и толкали концы, периодически смазывали смесью индустриального масла с графитом, а то и гудроном для пущего скольжения. Соприкасаясь с раскалёнными прутками, масло, графит и гудрон воспламенялись и дымили по-чёрному, но не скажу, что тем самым омрачали бойкую и чем только не насыщенную атмосферу «горячего» ударного труда.
Саня Ехенов хватал, таскал, оттяпывал, толкал и выравнивал концы со сноровкой и скоростью чемпиона по прессовому многоборью: все движения были отточены до автоматизма, ни одного лишнего. У меня получалось похуже, но и я вполне успевал за процессом, для характеристики которого так и напрашивается стих Маяковского: «Работа адовая будет сделана, и делается уже…». Правда, я-то был занят только работой, а Ехенова хватало ещё и на то, чтобы мимикой и жестами общаться Серёгой Ананьевым по поводу просмотренного фильма.
Потом Каныч подходит ко мне и предлагает: «Ты бы написал что-нибудь в духе Ляписа-Трубецкого: «Гаврила на прессу работал. Трубу Гаврила прессовал…» – «Почему трубу? – спросил его – У нас же прутковый пресс». – «Может, это я о Шамолине. Вон он трубу прессует», – ответил Каныч, имея в виду Колю Шамолина, старшего аппаратчика соседней «полуторки», чья бригада на тот момент действительно прессовала трубы. – «И всё же труба не годится, – сказал я. – Она сужает тему. Давай-ка лучше обобщим: «Цветмет Гаврила прессовал…» – «Пойдёт», – согласился Каныч.
Вот так общими усилиями мы сочинили две первые строчки. Оставалось лишь дописать остальное.

Право на гиперболу

Через пару дней остальное было дописано. Не мудрствуя лукаво, придумал я и название стихотворению: «Гаврила-металлург». Художественных достоинств в нём оказалось немного, а по большому счёту их там и не было, но правду жизни стихотворение всё-таки отражало, поскольку ничуть не скрывало двойственного отношения к рабочему классу. Да ещё и насмехалось над этой двойственностью. Не обошлось, конечно, и без самоиронии, которой у прессовщиков было с избытком. Правда, конечная строфа меня слегка коробила:

Гаврила, радостный и гордый,
В цех рвётся даже в выходной.
Портрет с его довольной мордой
Стал украшеньем проходной.

Первые две строчки строфы были ещё туда-сюда, так как, в моём понимании, они содержали пусть и замысловатый, но намёк на незаконное принуждение к отработке «чёрных выходных». А вот последние две шли немного в разрез с правдой жизни. И дело было даже не столько в вульгарности слова «морда», сколько в отсутствии на заводской проходной каких-либо портретов. Возле проходной, со стороны завода, была, конечно, Доска почёта с одиночными и групповыми снимками передовиков производства, но все эти фотографии были примерно одного размера. И ни одна из них не заслоняла другую. Так что «Портрет с его довольной мордой» выглядел хоть и эффектно, но казался мне явным перебором, пока я не вспомнил о том, что, как стихотворец, имею право на гиперболу – художественное преувеличение. Правда, никому из бригады мне не пришлось рассказывать ни о том, что такое гипербола, ни о своём праве на неё. Все всё поняли без объяснений с моей стороны и единодушно постановили: «Это надо печатать. В газете». – «Не опубликуют», – сказал я. – «Почему?» – «Хотя бы потому, что «морда» в печать не пролезет». – «Да брось ты, – возразили мне. – Сейчас гласность в моде – и чего только в печать не пролазит. В «Металлист» только не суйся: там точно не возьмут. А в «Голос кольчугинца» можно попробовать. Скажешь, что от имени бригады написано. Это должно подействовать». – «Ладно, – согласился я. – Если от имени бригады, то попытаюсь». Хотя и понятно было, что даже при всём разгуле перестроечной гласности, она в нашем городе не очень-то разгулялась – и шансов на публикацию практически нет.

Попытка – не пытка

Главный редактор тогдашнего «Голоса кольчугинца» – Александр Иванович Краснов – к стихам относился положительно. И даже сам их сочинял. К тому времени (а это, напоминаю, была осень 1988 года) мои рифмованные опусы уже печатались в газете, хотя поначалу главный редактор относился ко мне настороженно, сомневаясь в том, что я сам пишу свои стихи. Когда же он перестал видеть во мне плагиатора, настолько проникся моим стихотворчеством, что разрешил мне приносить всё ему напрямую, то есть минуя редакционный отдел писем, которым заведовал тогда всем ныне известный Александр Уханов.
Конечно, далеко не всё мною принесённое попадало в печать, но я принимал это как должное и даже думать не смел о том, чтобы хоть как-то повлиять на отбор моих стихов. Однако за «Гаврилу-металлурга» решил словечко-то замолвить: всё-таки от имени бригады написано…
И вот появляюсь я в кабинете главного редактора единственной тогда в Кольчугине городской газеты: «Здравствуйте, – говорю, – Александр Иванович! Есть стихотворение, сочинённое в духе Ляписа Трубецкого от имени бригады прессовщиков». – «Твоё что ли, стихотворение?». – «Моё, но написанное от имени бригады, где я тоже состою». – «Да что мне твоя бригада? Давай бумагу-то», – сказал главред, заметив в моей руке вчетверо сложенный тетрадный листок.
Когда же бумага была прочитана, прочитавший не счёл нужным сдерживать нахлынувшие чувства: «Чего ты мне подсовываешь?! Хочешь, чтобы меня с работы сняли?!». – «Не хочу, Александр Иванович! А что, стих совсем уж непроходной?». Помолчав пару секунд, главный редактор вернулся к бумаге, ещё раз прочёл, покурил и подумал, причём сделал всё это одновременно, после чего ответил смягчившимся тоном: «Ладно. Концовку переделай: не надо этих грубостей… А там видно будет». – «Что, есть шанс?», – полюбопытствовал я. – «Ты «морду» убери для начала. А потом и о шансах рассуждать станем», – ответил А.И. Краснов.
«Ну, что ж, – подумалось мне, – первая попытка сорвалась, но дали добро на вторую».

Да здравствует рабочий класс!

Хочу напомнить читателю, что я и сам был далеко не в восторге от конечной строфы стихотворения. Даже с учётом права на гиперболу. Строфа, напоминаю, была такой:

Гаврила, радостный и гордый,
В цех рвётся даже в выходной.
Портрет с его довольной мордой
Стал украшеньем проходной.

Бригада, прямо скажу, тоже не держалась за дословное сохранение строфы – и я приступил к её замене. Конечно, «морду» убрать было несложно, но вместе с ней уходил и эффект, так что пришлось изрядно помучиться, прежде чем нашёлся приемлемый вариант. Попутно я поправил и серединную часть стихотворения, потому что в старом исполнении она плохо стыковалась с новым вариантом концовки.
И вот с одобрения бригады я вновь захожу в кабинет главного редактора газеты «Голос кольчугинца»: «Здравствуйте, Александр Иванович! Я «морду» убрал». – «Какую морду?», – отозвался хозяин кабинета, недоумённо выглядывая из-под клубов им же испускаемого табачного дыма. «Да я о стихотворении. В духе Ляписа Трубецкого. От имени бригады». – «А-а, – вспомнил А.И. Краснов. – Ну показывай». Ну я и показал:

ГАВРИЛА-МЕТАЛЛУРГ

Гаврила на прессу работал,
Цветмет Гаврила прессовал,
Солёным обливался потом,
Дневал в цеху и ночевал.
Энергии в Гавриле бездна,
Но дурака он не валял:
В жизнь воплощал решенья съезда,
Все планы перевыполнял.
Ударно вкалывал Гаврила,
Свой труд Отчизне он дарил.
Начальство реже материло
Его, чем остальных Гаврил.
На обработке и на прессе
Неприхотлив он как аскет.
Гаврилу отмечали в прессе,
Висел Гаврила на Доске.
И умным людям, и придуркам
Знаком он в профиль и в анфас.
Ура советским металлургам!
Да здравствует рабочий класс!

Ознакомившись с текстом, Александр Иванович глянул на меня так, будто узнал во мне одного из придурков, упомянутых в только что прочтённом стихотворении. Глянул и спросил: «Ты что, с ума сошёл?» – «Да вроде нет», – сознался я. – «Ну это же издевательство», – продолжил А.И. Краснов. – «Издевательство над рабочим классом!». – «Да как же так можно, Александр Иванович?», – попытался я возразить. – Всё-таки стихотворение написано от имени бригады прессовщиков. Выходит, по-вашему, мы сами над собой издеваемся?». – «Не знаю, над кем вы там издеваетесь, но стихотворение в печать не пойдёт», – сказал, как отрезал, главред «ГК», дав тем самым понять, что разговор окончен.

Судите сами

Если художественное произведение правдиво отражает действительность, а в ней присутствует то, что дозволительно назвать издевательством над кем-то или над чем-то, стоит ли удивляться тому, что это издевательство находит своё отражение в том произведении? Но это вовсе не значит, что само произведение издевательское, в том смысле, что его автор солидарен с теми, кто издевается. Конечно, всякое может быть. Но автор художественного произведения, если он не сволочь, всегда на стороне «обиженных и оскорблённых», то есть в данном случае на стороне тех, над кем издеваются. А если произведение ироническое и даже в какой-то степени сатирическое, то там вполне возможны такие стилистические приёмы, которые с той или иной долей условности можно трактовать как издевательство над издевательством и (или) над издевающимися, что совсем другое дело.
Хотя, как сказанное соотносится с моим стихотворением и насколько соответствует ему, решать не мне. Вы тут уж сами разбирайтесь, а моя задача – двигать свой рассказ к завершению. Но попутно с этим хочу заметить, что формулировка «Издевательство над рабочим классом», может, и недостаточно корректна в применении к ситуации, но раз уж мне её подкинули, буду ею пользоваться.

Да что они понимают?

Когда я сообщил бригаде, что написанное от её имени стихотворение «Гаврила-металлург» не допущено в печать, поскольку истолковано главным редактором «ГК» как «издевательство над рабочим классом», никто не удержался от смеха. Хотя чувства-то в этой связи были смешанными. Недаром же осталась в памяти реплика Сани Ехенова: «Да что они понимают? Эти газетные редактора». – «В чём? – попросил я уточнить. – В стихах или в рабочем классе?», – «И в том, и в этом не разбираются», – подытожил будущий старший аппаратчик 1000-тонного пресса.
Столь категоричный вывод был, конечно, спорным, но имел свою правду и логику. Прессовщикам не стоило объяснять со стороны, что такое издевательство над рабочим классом. Прессовщики знали об этом не понаслышке. Сакраментальная фраза в форме риторического вопроса: «Они что, издеваются?» – уже тогда нередко звучала в их среде при получении контрамарок с информацией о зарплате за прошедший месяц. А мой друг Миша Кедринский, как только заводили мы с ним «шарманку» о нашем бессилии перед начальствующим произволом, любил сводить разговор к заключению: «А что ты хочешь? Мы же у них, как пленные». Не думаю, что он произносил такое на полном серьёзе, но и не скажу, что в шутку. А ведь это было ещё при советской власти, которая всё-таки сдерживала аппетиты и наглость тех, для кого мы, как пленные.
В целом горбачёвская перестройка, пока она не вошла в штопор, вспоминается мне временем позитивным и даже весёлым. Но негатив-то всё же проглядывал сквозь позитив. И на таком фоне обвинение, предъявленное «Гавриле-металлургу», выглядело смешно и нелепо. Правда, лишь в глазах представителей рабочего класса. А у главного редактора газеты были другие глаза. К тому же «Голос кольчугинца» выступал тогда в роли печатного органа горкома КПСС – и Александру Ивановичу Краснову вовсе не хотелось нарваться на грубость, а возможно, и на более серьезные неприятности со стороны своего партийного руководства. Могло, конечно, и пронести, но могло и последовать возмездие за политическую (если не за идеологическую) ошибку, в чём местные функционеры были вправе обвинить главного редактора газеты, дай он «зелёный свет» «Гавриле-металлургу».
Я и тогда это понимал, хотя, наверное, не до конца.
Что же касается дальнейшей судьбы не допущенного в печать стихотворения, то не попало оно и в мой первый и единственный сборник «Чугиноколь», вышедший в 2001 году. Я бы и рад был его туда включить, да не вписался стишок. Больно уж крепко привязался «Гаврила-металлург» к тому весёлому перестроечному времени. Уж так привязался, что и не отвязать.